— Вон из дома, ты нам чужая! — раздался крик прямо у дверей роддома.
Утро обрушилось на Марину холодным апрельским ветром. Стеклянные двери тамбура раз за разом открывались, впуская в холл пыльный воздух и запах талого снега с бензином. Марина крепче прижала к себе свёрток с дочкой: розовая лента скользнула по атласу, малышку тихо покачивало в руках.
— Марин, что ты стоишь? — Артем даже не заходил внутрь. Он стоял на крыльце, похлопывая по карману куртки. Цветов у него не было. Машина — их общая «Веста», ещё с кредитом — стояла немного в стороне.
Рядом, с прямой спиной, замерла Эльвира Николаевна. Свекровь поправила воротник и отвела взгляд к охране.
— Я думала, ты машину подгонишь ближе, — сказала Марина. Сквозняк ударил по щиколоткам. — Холодно. Подушку взяли?
Артем не шелохнулся. Он смотрел на неё так, будто держал бракованную деталь — ту, которую выбросил конвейер. Марина знала такие взгляды: они горели равнодушием.
— Подушку не брали, — спокойно произнёс он, доставая ключ от машины. — И машину подгонять не буду. Мама сказала: так честнее.
Марина взглянула на ключ, затем на свекровь, которая, наконец, встретилась с её глазами.
— Твои вещи собраны, Марина, — ровно сказала Эльвира Николаевна, словно из цехового вентилятора. — Витя заберёт их вечером. Артем поживёт у меня, а квартиру я завтра сдам. Дачные долги закрывать нужно.
— В какую квартиру? — пальцы Марини онемели. Конверт с ребёнком внезапно стал тяжёлым. — Мы там три года жили. Ремонт делали…
— Жила там по доброй воле, — оборвал Артем. — Квартира мамина, она решает. Ты нам никто. А ребёнок… ещё проверить нужно, чей он. Ты же на ночные смены ходила, кто тебя там видел?
Марина смотрела на его губы, на той ухмылке читалась тщательно отрепетированная речь. Эльвира Николаевна едва кивнула.
— Убирайся, Марина. К брату, к матери — куда хочешь. Ключи от «Весты» отдавай. Ты на неё не заработала, сидела в декрете.
Артем шагнул и вырвал ключи. Марина смотрела на розовую ленту: край обтрепался, нитка зацепилась за пуговицу.
— Вещи у мамы в гараже, — добавил он. — Витя заберёт до завтра. Потом замок поменяю.
Они развернулись. Артем открыл перед матерью дверь «Весты». Машина рыкнула и тронулась, оставив Марину одну на тротуаре. В руках был лишь розовый свёрток и пакет с выписным платьем.
Марина стояла минут десять. Мимо проходили счастливые отцы, бабушки с шариками, кто-то случайно задел её плечо и извинился.
Она достала треснувший телефон и набрала брата:
— Вить? Ты где?
— На смене, Марин. Уже выписали? — звучал металлический грохот на фоне.
— Выписали. Меня Артем выгнал. Квартиру сдают. Ты приедешь?
В трубке стало тихо, только глухо бухал пресс.
— Чёрт, Марин… Я через три часа буду. Такси возьму. Сиди в холле, не мёрзни.
У неё в кармане лежали остатки материных денег — четыреста рублей.
Марина не вернулась в тёплый холл, пошла на остановку. Ветер трепал кружево. Дочка проснулась и тихо заплакала.
— Тише, Ань, — шептала она. — Мы поедем другой дорогой.
В маршрутке пассажиры косились на женщину с младенцем. Марина смотрела на серые кварталы Автозаводского района.
К брату она не поехала. Вышла у пустой квартиры тёти Полины. Ключ всегда был с собой — привычка. Дверь скрипнула. Запах пыли, старых газет и холода ударил в нос. Мебели почти не осталось. Здесь хотя бы тихо.
Марина положила Аню на диван, сама села рядом. Руки тряслись. Вынула синюю папку из пакета с документами роддома. Там было свидетельство о праве на наследство. Артем был прав: квартира на Юбилейной принадлежала Эльвире Николаевне. Но кое-что он не знал.
Она открыла банковское приложение. На общем счёте — двести восемьдесят тысяч, оставшихся после смерти тёти. Счёт был её, но Артем пользовался картой.
Марина заблокировала карты. В квартире было пятнадцать градусов. Воду отключили. Она смотрела на дочку.
— Значит, снег, — сказала пустой кухне. — Сначала снег.
Старым ковшиком собрала снежную кашу и поставила на плиту. Спичек не было. Стояла в темноте, слушая вой ветра. Пусто, холодно.
Через час приехал Витя с обогревателем и продуктами.
— Ты с ума сошла? — он смотрел на ковшик со снегом. — Поехали ко мне.
— Нет, — Марина намотала розовую ленту на запястье. — Я останусь. Витя, завтра заедешь к Эльвире за вещами?
— Заберу… — устало сказал брат. — Артем звонил, ругался, что карта заблокирована.
— Пусть подаёт, — ответила Марина, наблюдая за слабо светящейся спиралью обогревателя. — Ему полезно узнать, как суд работает.
Ночь тянулась, как конвейерная лента. Аня спала, укутанная в три одеяла. Марина сидела у дивана, глаза щипало от пыли. Артем прислал четырнадцать сообщений. Она удаляла их, не дочитывая.
Около двух ночи Аня снова проснулась. Марина согрела её собой. Осознала: она ничего не подготовила. Ни смеси, ни подгузников — три штуки, ни чайника. Она была бракованной деталью системы.
К утру Витя привёз термос с чаем, подгузники и плитку. Рассказал, что Артем был в гараже с какой-то молодой женщиной. Марина обожгла горло чаем, держала коробку с документами и распиской на миллион двести тысяч. Брат отвёз ей вещи, пока она готовила план.
Рано утром Марина надела куртку. Город просыпался. Подъезд пах хлоркой. На пятом этаже ключ вошёл легко. В квартире Юбилейной стоял запах жареной колбасы и дешёвого дезодоранта. В спальне — чужая сумка. Шкаф пуст, только коробка из-под обуви. Расписка внутри.
— Кто там? — вскрикнул Артем.
Он стоял в дверях в одной майке и трусах. Лицо опухшее, глаза злые.
— Брак — в твоём воспитании, — ответила Марина. — Не прикасайся. Ещё движение — и полиция. Квартира под арестом, я подаю иск о взыскании долга.
Она вышла и захлопнула дверь. На лестнице впервые за три года просто выдохнула, будто сбросила бетонную плиту.
С утра купила чайник, чай, шоколадку. Витя помог с мебелью, замком. Юбилейная осталась Артему, Эльвире и молодой женщине. Марина — в своей квартире, чистой, без дефектов.
Утро пришло незаметно, Аня спала, Витя заклеил окна. Марина налила чай, посмотрела на розовую ленту — узел развязался. Она положила ленту в коробку с документами. Жизнь налаживалась постепенно, по миллиметру. Эльвира Николаевна теперь оплачивала коммуналку сама, звонить перестала.