— Пошла вон из этого дома, ты нам чужая! — крикнул Артём прямо у дверей роддома, оставив Марину с конвертом и младенцем в руках в шоке. Наутро он стоял неподвижно, потрясённый тем, что увидел.
Стеклянные двери тамбура распахивались каждые несколько минут, впуская в холл резкий апрельский воздух с запахом талого снега и бензина. Марина аккуратно держала конверт с дочкой, розовая лента соскользнула по атласной ткани. Малышка тихо сопела, уткнувшись носиком в кружево.
— Марин, ты чего стоишь? — спросил Артём, даже не войдя в здание, похлопывая по карману куртки. Цветов у него не было, машина — их общая «Веста», за которую ещё два года платить кредит — стояла чуть поодаль.
Рядом с ним, с напряжённо выпрямленной спиной, стояла свекровь Эльвира. Она поправила воротник бежевого пальто и посмотрела в сторону охраны, будто игнорируя Марию.
— Я думала, ты подгонишь машину ближе к входу, — сказала Марина, шагнув наружу, и холодный ветер тут же хлестнул ей по щиколоткам. — Подушку взяли?
Артём лишь посмотрел на жену так, словно она была бракованной деталью, которую конвейер случайно выбросил. На заводе Марина видела такие взгляды каждый день — брак литья, переплавка.
— Подушку не взяли, — сказал он, доставая ключи. — Машину подгонять не буду. Мама сказала честнее так: сразу, без слёз и сцен.
Марина перевела взгляд на ключ, затем на свекровь, которая наконец посмотрела на неё прямо.
— Твои вещи собраны, — ровным голосом произнесла Эльвира. — Брат вечером заберёт. Артём поживёт у меня, а в квартиру я завтра пущу жильцов. Дачные долги закрывать нужно.
— В какую квартиру? — пальцы Марии начали неметь, конверт с дочкой стал тяжелее. — Мы там три года жили, ремонт делали, обои клеили…
— Ты жила там по доброте душевной, — отрезал Артём. — Квартира мамина, она решает. А ты нам никто. Ребёнок… Мама сказала, нужно проверить, чей он вообще. Ты на ночные смены ходила — кто тебя там видел?
Марина смотрела на его кривую, почти довольную ухмылку. Эльвира едва заметно кивнула.
— Убирайся, Марина. К брату в общагу, к матери в деревню — куда хочешь. Ключи от «Весты» отдай Артёму, ты на неё не заработала, сидишь в декрете.
Артём выдернул ключи из её пальцев. Марина смотрела на розовую ленту, нитка зацепилась за пуговицу.
— Вещи у мамы в гараже, — добавил он. — Брат заберёт до завтра, потом я замок поменяю.
Они развернулись одновременно. Машина рычала, выплюнув сизый дым. Марина осталась одна на тротуаре, в руках — конверт и пакет с выписным платьем.
Она простояла минут десять. Мимо проходили счастливые отцы с букетами, бабушки с шариками. Кто-то задел её плечо и извинился.
Марина набрала брата:
— Вить? Ты где?
— На смене, Марин. Выписали уже? — голос брата звучал за шумом металла.
— Выписали. Артём из дома выставил, ключи забрал. Ты приедешь?
Тишина. Лишь где-то далеко стучал пресс: раз… два… три.
— Чёрт… Доработаю смену, через три часа буду. На такси приеду. Сиди в холле, не мёрзни.
В кармане у Марии было четыреста рублей — остатки денег от матери.
Она не вернулась в холл. Пошла на остановку, ветер трепал кружево на конверте. Дочка проснулась и тихо заплакала.
— Тише, Ань, — шептала Марина. — Поедем другой дорогой.
Марина села в маршрутку, пассажиры косились, уступали место. Она смотрела в окно на серые кварталы.
К брату в общежитие не поехала. Вышла у старой девятиэтажки, где жила тётка Полина, умершая два года назад. Квартира пустая и закрытая. Артём был уверен, что её давно продали. Марина подошла к подъезду, вставила старый ключ, дверь скрипнула. Запах пыли, старых газет и холода. Мебели почти не осталось, только диван и шаткий стол. Здесь хотя бы было тихо.
Марина положила Аню на диван. Сама опустилась рядом, руки дрожали, молния на куртке не поддавалась. Достала синюю папку с роддома — внутри свидетельство о наследстве.
Квартира на Юбилейной действительно принадлежала Эльвире, но Артём не знал о её деньгах на общем счёте. Марина заблокировала карты, оставив 280 тысяч, собранные после смерти тётки.
На улице темнело. В квартире около пятнадцати градусов. Воду отключили за долги. Марина смотрела на дочь, которая шевелилась.
— Значит, снег… сначала снег, — произнесла в пустой кухне.
Старший брат Витя приехал через час, принес обогреватель и продукты.
— Ты с ума сошла? — удивился он. — Тут морозильник.
— Нет, — сказала Марина, намотав розовую ленту на запястье. — Останусь здесь. Вить, заберёшь вещи завтра?
— Да заберу… — вздохнул брат.
Артём звонил, кричал про блокировку карт. Марина игнорировала, удалила сообщения. Ночь тянулась, как лента конвейера. Обогреватель щёлкал, тепло уходило через щели. Аня спала, укутанная в три одеяла.
Марина сидела на полу, руки затекли, но двигаться не хотелось. Артём прислал четырнадцать сообщений: о деньгах, коляске. Марина их удаляла, не дочитывая.
Около двух ночи Аня проснулась. Марина метнулась с ледяной водой, прижала дочь к груди, понимая, что не подготовила ни смеси, ни подгузников. Она была узлом с дефектом, пропущенным системой.
— Ошибочка вышла, — прошептала, укачивая конверт.
К утру Витя привёз чай, подгузники и плитку. Рассказал, что Артём с какой-то женщиной разбирал её вещи, коляску оставил. Марина сделала глоток чая, горло обожгло. Документы из коробки из-под обуви — не выброшены, расписка на миллион двести тысяч — у неё в руках.
— В ту квартиру нужно, сейчас, — сказала Марина.
— Ты сдурела? — в ответ Витя.
— Замок он не поменял. Сорок минут, присмотри за Аней.
Марина поднялась в квартиру, ключ легко вошёл. Внутри пахло жареной колбасой и дезодорантом. На вешалке бежевое пальто свекрови, на кухне голоса обсуждали её деньги. Она сразу пошла в спальню, нашла коробку из-под обуви, расписку и паспорт, спрятала в карман.
Артём в трусах и майке пытался выхватить коробку.
— Брак — в твоём воспитании, Артём, — сказала Марина. — Не прикасайся. Ещё одно движение — полиция и заявление о хищении. Расписка и деньги на счёте мои.
Она вышла, захлопнула дверь. На лестничной площадке впервые за три года сделала резкий вдох — словно сбросила бетонную плиту.
Витя привёз кровать. Жизнь выравнивалась понемногу. Коммунальные квитанции теперь оплачивала Эльвира сама, звонить Марине перестала.